85 - Konstantin Dmitriévitch BALMONT alias Don (1867-1942)

Konstantin Dmitriévitch BALMONT alias Don (1867-1942) Lot de 3 L.S., 11 C.A.S. et une enveloppe adressées à Jurgis Kasimirovitch BALTRUCHAITIS (1873-1944), en russe, écrites entre 1909 et 1910 : -9 février 1909 "Jurgis, pourquoi gardes-tu si cruellement le silence ? Est-ce parce que je n'aime pas cette Italie si chère à ton coeur, laquelle, d'ailleurs, ne m'avait jamais plu ? Ou est-ce pour une autre raison ?" "Юргис, что ж ты так упорно замолчал? Потому ли, что мне не понравилась любезная твоему сердцу Италия, которая, кстати, не нравилась мне никогда? Или почему либо иному? / Я соскучился о твоих письмах, и мне жаль, что не чувствую твоей памяти обо мне." -15 décembre 1910, Passy "C'était avec une grande joie que j'ai savouré les strophes que tu as écrites sur moi. Tes mots sont ceux d'un esprit droit. En dehors de toi et Elena, personne au monde ne me dit de telles paroles, ni ne s'approche aussi près de mon âme. (...) Si les maux du temps et de l'espace me sont favorables, après avoir passé l'hiver, le printemps et l'été, je partirai très loin, plus loin que jamais. Là-bas, au Sud même, devenant de nouveau froid, le continent du Sud. Vais-je réussir mon vol d'albatros ? Je pense que oui. Très certainement. S'il m'est donné de respirer suffisamment de temps ici-bas. (...) Tu me demandes pour Brioussov. Je ne sais pas quoi dire. J'ai maintenant beaucoup de doutes sur lui. Finalement, il a fabriqué sa propre gloire. Et il s'y est bien appliqué. Ce n'est pas interdit. Mais ce faisant, qu'il fût irréprochable et honnête envers ses amis ou juste en général, j'en doute fort." "Юргис милый, для меня было большою радостью подучить твои строки, проникновения обо мне. Твои слова - слова прямого духа. Кроме тебя и Елены, никто в мире не говорит мне таких слов, и не подходит так близко, так вплотную, к моей душе. Братски обнимаю тебя. Я хотел написать тебе большое письмо, но мне мало что можно сказать о себе. Все то же. Одинокие часы умственного горения, и много мыслей, и много чтений и созерцаний. Я в Египте более, чем где- нибудь, и так будет еще долго. (...) Если боли Времен и Пространства будут же мне благосклонны, я, исчерпав еще зиму, весну и лето, уеду очень далеко, далее, чем когда-либо доселе уезжаю. Туда, на самый Юг, становящагося снова холодным, южнаго охвата. Осуществлю ли свой полет альбатроса? Думаю, да. Достоверно, да. Если еще дано мне будет дышать здесь достаточное время. А мне кажется, что буду я здесь дольше, чем кто-либо из моих близких, кроме двух или трех из них. У меня ощущение, что чуть полстолетия мне мне придется еще быть на Земле. (...) Как хорошо было с тобою увидеться. Сколько уже лет мы в разлучности. Однако, имей ввиду, что здесь дожди все время. И если для тебя это дурно, свидимся позднее. Ты спрашиваешь меня о Брюсове. Не знаю, что сказать. Я очень усомнился в нем. В конце концов, он делец собственной славы. И весьма прилежный делец. Никому сие не возбраняемся. Но, чтоб он при этом был безукоризнен и честен в смысле товарищества и простой справедливости, - весьма сомневаюсь. Нет, этого нет. Что касается, в частности, его отношения к тебе, я не думаю, что он относился к тебе очень хорошо. Не понимая, что схожия души, в схожия минуты, выражают себя с родным образом, многия черты твоей поэтической личности он имеет злостную наклонность изъяснять подражательностью, связывая со мной. Ты конечно зна